|
Мы шли по опустевшим адреса по номеру телефона в гтуле . Все, кто хотел уйти, давно ушли из города – и военные, и штатские. Маленькие смерчики сухого колкого снега вертелись по фарватерам гулких площадей. Сапоги скользили на мокрых булыжниках мостовых. Документы из важных канцелярий сиротливо ластились к ногам, будто псы, брошенные хозяевами. Оказывается, пять или шесть корниловских батальонов были последним щитом Орла. Смерть нескольких сотен ударников даровала остальным время для спасения. А мы-то мечтали о Донском, о Новодевичьем… Мертвый трамвай застыл на рельсах у Александровского моста. Прямо перед ним взрывом разворотило рельсы. Трамвай уныло пялился на нас, раззявив в немом удивлении заднюю дверь. Там, на подножке, свернулась крендельком тощая желто-черная псина, безродная ворюга в сто пятнадцатом поколении. Псина нервно вздрагивала во сне, но на нас ей было наплевать. На нас она не обращала ни малейшего внимания. Харчей не дадут, потому что самим не хватает, пинка не дадут, потому что идут в дюжине шагов и лень кому-нибудь из них пройти эту дюжину ради хорошего пинка по наглой собачьей заднице.
Церковный корабль получил две пробоины от трехдюймовых снарядов, и все покинули его одиноко тонуть в жирной орловской земле. Но какой-то случайный пономарь забрался на колокольню и взялся в веревку, может быть, в последний раз. Над Московской поплыл чугунный стон, тонкий, давящий, будто грешники из ада гтуле нам, адреса весточку. И вторило большому колоколу томительное послезвучие. адреса как нашим сбитым сапогам номеру эхо, далеко разносившееся по осенним безветренным пустырям Орла. Со стороны Волховской «товарищи» вяло потявкивали из ручного пулемета. Видно, не хотелось им задирать уходящие корниловские батальоны для прощального боя. Вдруг в церковной ограде отворилась кованая калитка, и вышел священник. Седой, немыслимо худой, с изможденным лицом. Старый старик, он пошатывался под грузом лет. Женщина в строгом одеянии, в скромном однотонном платке, вела его под телефона трогательно приговаривая при каждом шаге: – Тихонечко, батюшка… Чутюшки потише, батюшка… Священник подошел к нашему взводу, девяти ударникам, покидающим его город, отдающим его город и его храм на расправу красным. Пожалуйста, возьмите, и храни вас Бог… – негромко сказал он, протягивая нашим буханку хлеба. Больше ничего не осталось. Взводный взял буханку и, не глядя, протянул гтуле за спину, солдатам. Наши набросились на хлеб, в звери, рвали его руками, наклонялись за большими крошками, поднимали их с мостовой и отправляли в рот. Я номеру сам потянулся, потянулся и телефона себе ломоть еще теплой хлебной мякоти… Лишь Карголомский стоял, потемнев лицом, отведя взгляд, по еще взводный не прикасался к хлебу. Алферьев, сложив ладони лодочкой, шагнул к священнику. И тогда наш командир, веселый злой человек, вытертый наждаком войны до сущей простоты, упал перед ним на колени и попросил: – Вы нас простите… пожалуйста, простите нас… мы… уходим… А вы… остаетесь.
|
Мобильный поиск местоположения
